00:09 

Seynin
socionicfics.diary.ru/p164592494.htm
Пишет Гость:
23.07.2011 в 23:41


может, и не совсем по заявке, но надеюсь, заказчику понравится)
1350 слов


В этой квартире ночи «белые» и даже шторы пропахли трансом – его любимой синтетической пародией на музыку и алкоголем – дорогим, если гости, за сорок пять рублей коктейлем из банки, если в одиночестве, в этой съёмной квартире живёт его двоюродный брат, на вид совсем мальчишка, а ведь на три года старше, в этом апреле двадцать шесть исполнится. Уставший от самого себя. По утрам здесь стерильно до отвращения, пахнет хлоркой, брат в перчатках ползает на коленях по ванной отмывает с кафеля чью-то…
Артём морщится, хрустит пальцами, Рома оборачивается на звук, устало улыбается. Сдувает с лица тусклую прядь, сам весь будто посеревший, только под выцветшими болотными глазами круги фиолетовые, руки трясутся слишком заметно. Пока юный, вот только жизнь прожигает бездумно, будто умирает от неведомой врачам болезни. Всё равно красивый. Будто бессмертный шляется по злачным местам города. Артём видел, стоя в тёмном подъезде с выбитыми лампочками, как бывшая девушка убегала от брата, увязая в сугробах, падая на обледеневшем, раскатанном ребятней асфальте, наверняка, сломав каблук, а тот сидел на обледеневших качелях в дворике и смеялся, до сих пор в ушах тот звук, потом выкинул жестяную банку из-под пива и долго топтался по ней. Он ударил девушку, в первый ли раз? Имеет ли право отчитывать его? Он пробовал говорить по-братски, начитывал мораль, а всё без толку, Рома серьёзно кивал, слезал с транквилизаторов, отмечался у брата каждый день, как условно арестованный в отделении милиции. Мял в руках цветы для гражданской жены Артёма, подмышкой коробка вдохновения – любимые конфеты Артёма. И ведь даже на работе не замечают, как после выходных Рома до синевы бреется, наглаживает белые рубашки, пьёт успокоительное и натягивает вежливую сдержанную улыбку, полупьяный, самому себе противный. Обходительный, аккуратный, ответственный – вот, что скажут коллеги. Идиот конченный, самоубийца потенциальный. Артём бесится в такую вот ночь, что пахнет валерьянкой и снегом, будто чувствует. Говорят, сердце болит и тоска накатывает, когда у близких несчастье, наверное, это правда. Рома считает, что вся жизнь – его несчастье и плевать ему на голодающих, инвалидов, бездомных, хотя нет, не плевать, конечно, но так больно признавать себя ничтожеством, легче в других найти изъяны. Рома, сидит в прихожке в одной рубашке, одежда рядом раскидана, гипнотизирует взглядом пятно на пластиковых панелях.

«Надо оттереть», – вскакивает, бежит на кухню за губкой, после методично подбирает вещи, уносит в ванную, где складывает их в стиралку, да всю жизнь он срать хотел на соседей, потерпят звук работающей машинки, раз уже грохот басов терпят. Да вот только сосед – его младший двоюродный брат, сейчас припрётся, будет смотреть осуждающе, и кулаки сжимать, а ещё у него веки так забавно дёргаются. Рома тихо смеётся. Ударил бы хоть раз. Слабак! Об эту тряпку можно ноги вытирать, начитает лекций, перед «женой» за брата извинится, а ведь как мама говорила, Рому нужно в ежовых рукавицах держать. Совсем от рук отбился. Нет этих рук, все кругом безрукие инвалиды, тошнит уже. Да плевать всем на Рому, придут, посмотрят, покачают головой, по телефону какие-то слова поддержки выплюнут. Хоть бы кто-то заткнулся и обнял. С тех пор как мать умерла, только от неё крестик золотой на память на груди, всегда при нём. В чужом городе. Он чувствует, как снова на глаза накатывают слёзы, так не по-мужски, такой он слабак. За окном дождь полощет деревья и центральную площадь в декабре-то.

«Мам, пойми меня, Бог прости меня, не дай упасть на виражах завтрашнего дня, копим мелочи превращаясь в копии, детские иллюзии, взрослые утопии», – шепчет он слова песни.*

А может с завтрашнего дня начать всё заново, поудалять как резервные копии с компа старые цели, так называемых друзей, на работе начальник – его бывший любовник, видал он на хую отрабатывать две недели, заявление на стол и вперед. Уехать отсюда. Ему противопоказан покой и сочувствующие взгляды. Он же сейчас, как стена, разрисованная граффити, грязные отпечатки чужих пальцев, ненужные следы губ по телу, чей-то телефонный номер на тыльной стороне руки чёрной ручкой. Идея побега так захватывает, что он срывает с окна шторы, распахивая раму, бежит под душ, где долго оттирается с мочалкой. Весело что-то напевает. Какая-то сумасшедшая гармония на душе. Кто пишет историю его болезни?
Сожительница Артёма, встав с подушек, сонно потягивается, рядом смятые простыни, Артёма нет
«Опять к непутёвому брату пошёл, как же надоело всё, может, переедет куда, поженимся, наконец, не может же быть Артём ему вечной нянькой», – думает она, издёрганная от звонков в три ночи, музыки из соседней квартиры, драк и милицейской сирены под окнами. В сущности, она хорошая девушка и не желает никому зла, просто «такие родственники» любого вымотают. Алёна поднимается, нашаривает тапочки на ледяном полу, идёт на кухню, заварить себе чая, когда Артём приходит от брата всегда пьёт крепкий без сахара.
Артём осторожно стучит, но дверь сама отворяется, ключи в замке оставил, какой же камикадзе ночью дверь забыть закрыл или подружку, какую новую, ждёт. Звук льющейся воды привлекает внимание, в квартире беспорядок такой несвойственный старшему, что за чертовщина, шторы сорваны, под батарей потоп, вещи из шкафа заполонили весь диван, может, и правда грабители. Артём подрывается и бежит в душ на тонкую полоску света, схватив в руку первое, что попалось, металлическую ложку для обуви. Рома улыбается, замотанный в полотенце, убирает с лица мокрые пряди, и то ли свет электрический слепит, но прищуренные глаза зеленые, как тем летом, когда они в Питер уехать надумали вдвоём из родительского дома. У Артёма внутри всё рушится, так счастливо улыбаются, когда задумали что-то совсем сумасшедшее или в самом конце.

– Брат, – он к нему так обращается, лишь, когда откровенничает, глаза Артёма темнеют от дурных предчувствий, – я уезжаю отсюда.
– Домой? – нельзя одного его отпускать, ему вообще никогда одному нельзя быть.
– Неа, может, в Европу, Чехию, там архитектура такая, и ночи не пахнут бензином.
Господи, прости меня, целую крест, в то время как в сердце дофига свободных мест…*
Рома видит, как на Артёма обрушивается осознание, что двоюродный брат совсем свихнулся, но он же знает, как обмануть двоюродного брата, глаза даже светятся, снаружи слышно как кто-то вызвал лифт, Рома про себя считает этажи. Обнять крепко, попросить, чтобы без обид.
– Идиот, неблагодарная скотина, – Рома кривится и шире распахивает глаза. – Я тебя берегу как, как…
– Как что? Вещичку? Барахло? – глаза две узкие щёлки, на губах яд, сейчас он всё младшенькому выскажет. – С тех пор как мама умерла, я пробую на зуб каждый момент, каждый день, а вы все зашоренные в своих норах, что о жизни знаете вообще, лишь бы всё как у людей было, тихо да гладко, чтобы не осуждали! А вы за мной как за зверушкой наблюдаете? Забавно да, для вас места в партере забронированы. Но я уезжаю, финита ля-комедия. Видал я вас на херу!
Артёму хочется заткнуть уши, брат шипит как змея и чуть ли на визг не переходит. Он бьёт чересчур больно, синяки, наверняка, останутся. В челюсть, в живот, а хочется задушить. Рома скатывается вниз по стене, обложенной кафелем.
– Давно пора было, – грустно улыбается, смотрит снизу сверх, даже не морщится от боли.
Да его ни что не изменит, как же вытрясти из него всю фальшь, накладные улыбки, невыплаканные слёзы, почему всё в себе, будто Артем ему не родной, почему издевается над близкими?!
– Как мне тебя изменить? – глухо спрашивает, зная, что ответа можно не ждать.
Но Рома отвечает, даже больше, встаёт с пола, прижимается к нему мокрый, полотенце спадает с бедёр.

Прижимается, как развратная девка в ночном клубе, но целует в висок нежно, как и полагается брату.
– Во мне вирус, я – его переносчик.
Когда же он уймёт эту наигранность, зачем играть в наглухо закрытой ванной, ради чего, кого. Да он всю жизнь был таким.
– Поедем со мной, прошу, – Рома вздрагивает всем телом, плачет. – Ты – вирус, я не решался признаться. Это же аморально, правда? Что скажешь, а, брат?

Артём чувствует, как сверху падают бетонные плиты, и небо на улице сыплется штукатуркой, кажется, брат всегда хотел, чтобы он был сильным, решительным, жёстким как сейчас. Всего–то пару ударов, и голову вернул ему на место, и признание выбил. Пугающее признание. И вовсе не мерзкое, кровь к щекам приливает. Артём чувствует себя виноватым. Но прижимает к себе крепче, Рома не лезет целоваться как обычно, когда обхаживает кого-то, а на утро выкидывает как влажную салфетку, которыми у него вся мусорная корзина полнится, а значит… А значит, всё это правда. Затих, ждёт ответа. Европа, значит, Европа, Артём изменит брата, тот будет таким, как Артём всегда хотел его видеть: не переживающим, трезвым, имеющим цель в жизни и силы идти к ней, красивым, спящим по ночам. Его.

*Из песни Ант - Виражи



URL комментария

URL
   

tears don't fall

главная